Две свободы одного года

У любой поездки есть одна общая секунда. Ты отпускаешь сцепление, машина трогается, и первые несколько метров решают всё.

Дальше можно ехать час или неделю, но именно в эти метры человек забирает себе кусок мира и сам решает, куда его повернуть. Мотор при этом бывает какой угодно.

Свободу дороги легко перепутать с мощностью. Кажется, чем больше лошадиных сил, тем больше воли. На самом деле воля начинается раньше и меряется другим: есть ли у тебя своя дорога и сам ли ты выбираешь, где свернуть. Литр под седлом к этому ничего не прибавляет.

В 1957 году в Милуоки Harley-Davidson выпустил первый Sportster. Компания отвечала на британские мотоциклы, которые были легче и проворнее тяжёлых американских машин. За основу взяли дорожное семейство K и поставили верхнеклапанный мотор на восемьсот восемьдесят три кубика, около сорока сил, ценой в тысячу сто три доллара. Головки цилиндров были чугунные, и за это первые Sportster прозвали Ironhead, чугунной головой. За первый год базовых XL выпустили меньше двух тысяч.

Америка тогда была молодой и послевоенной, с деньгами в кармане и пустыми шоссе впереди. Мотоцикл в ней значил не транспорт. Он значил, что ты сам по себе: свой звук, своя посадка, своя суббота. Sportster был лёгкий, злой и по деньгам подъёмный, и такую субботу мог позволить себе не только богатый. Фотографии тех лет показывают, что владельцы начинали переделывать его почти сразу. С него пошла целая эстетика: гараж, кастом, дорога без плана.

В том же 1957-м, за океаном и за железным занавесом, случилось похожее. Выглядело оно только иначе. В двух русских городах с конвейера сошли первые советские мотороллеры.

Первый назвали «Вяткой». Его собрали в Вятских Полянах, небольшом городе на реке Вятке, и собрали честно, без выдумки: «Вятка» ВП-150 была создана по образцу итальянской Vespa 150GS. Двигатель сто сорок восемь кубиков, четыре с половиной силы, скорость до семидесяти. Журнал «За рулём» представлял её деловито: простота управления, защита водителя от грязи, двигатель и передача спрятаны под кожухом. За десять лет «Вяток» сделали почти триста тысяч.

Второй мотороллер, потяжелее, назвали «Тулой». Первые Т-200 сошли с конвейера Тульского машиностроительного завода двадцать седьмого апреля 1957 года: двухтактный мотор на сто девяносто семь кубиков, восемь сил, под восемьдесят километров в час. За образец взяли немецкий Goggo. В Вятских Полянах в недавнюю войну выпускали автоматы Шпагина, знаменитые ППШ. Тула ковала русское оружие всегда. А в 1957-м те же заводы принялись катать по стране лёгкие машинки, на которых ездят к реке и на танцы.

Для советского человека мотороллер не был про мощность и не был про статус. Он был про то, чтобы доехать. До работы, до реки, до танцев, посадив кого-то за спину. Те же несколько метров начала пути, что и у парня на Sportster под Чикаго.

Только руль был поменьше.

На «Вятке» и «Туле» тоже включали передачу и плавно отпускали сцепление. Та первая секунда начала была общей, сколько бы кубиков ни было в моторе.

Из этого легко сделать открытку о дружбе народов. Не хочется. Sportster и «Вятка» не братья и не соперники, им нечего делить. Это два ответа на одно человеческое предложение: я хочу сам выбирать, куда ехать. То, что «Вятку» сделали по чужому образцу, ничего не отменяет. Желание было своё, даже если железо чужое. Человек, впервые выехавший со двора на собственном моторе, не думает о том, кто придумал раму.

В тот же 1957 год свобода получила и другой руль, не на дороге, а на струне.

В Америке молодой блюзмен B.B. King выпустил свой первый долгоиграющий альбом «Singin’ the Blues», собранный из его синглов прошлых лет и вышедший на бюджетном лейбле Crown, который платил музыкантам гроши. Вокруг гремел рок-н-ролл, туда шли деньги и слава. King остался в блюзе. Не потому, что не слышал перемен. Потому что слышал себя.

Свою свободу King держал в вибрато. Он прижимал струну, раскачивал её пальцем и удерживал ноту так, будто она сначала должна была договорить и только потом уступить место следующей. Гитару свою он звал Lucille. Имя пришло после пожара зимой 1949 года в танцзале городка Твист в Арканзасе: двое подрались из-за женщины по имени Люсиль, опрокинули керосиновый обогреватель, и King, выбежав из огня, вернулся в горящий зал за гитарой. Имя он дал гитаре, чтобы впредь помнить: никакая вещь не стоит того, чтобы возвращаться за ней в огонь. Гитара у него не заполняла всё пространство. Она выбирала несколько точек и делала их своими.

В том же году в Мемфисе с ошибки началось кое-что ещё. Банковский служащий Джим Стюарт, по вечерам пиливший на скрипке кантри, решил стать продюсером, хотя записывать звук не умел. Он завёл крошечный лейбл Satellite Records и вскоре выпустил первую, совсем неудачную пластинку. Его сестра Эстель Экстон заложила собственный дом, чтобы купить студии магнитофон Ampex. Из этой затеи через несколько лет вырастет Stax, одна из великих студий американской музыки, а наклонный пол старого кинотеатра, куда она переедет, станет частью её знаменитого звука. Но пока это был человек, поставивший на кон свой дом ради звука, которого ещё не было.

В один и тот же год в Милуоки собирали Sportster, в Туле и Вятских Полянах выкатывали мотороллеры, а в Мемфисе человек закладывал дом ради студии. Эти люди не знали друг о друге: разные страны, разный металл, разный звук. Но каждый в тот год взял что-то в руки и сам решил, куда двигаться. King держал ноту столько, сколько хотел. Стюарт нажимал кнопку записи в комнате, которую ещё никто не звал великой студией. Парень на Sportster держал поворот, а парень на «Вятке» — свои несколько десятков километров до реки. Желание одно, железо разное. Руль, струна, кнопка записи: у свободы в тот год оказалось несколько рукояток.

Про Sportster я говорю не со стороны.

Пятнадцатого октября 2011 года я выехал из Москвы, от собора Василия Блаженного, на городском Sportster 883, а вернулся через двести двадцать семь дней. Пять континентов, тридцать шесть стран, пятьдесят пять тысяч километров под колёсами и ещё около сорока тысяч по воздуху над океанами. За восемь месяцев ни одной серьёзной поломки и ни одной серьёзной аварии.

Самое смешное — сам мотоцикл. Sportster не создан для дальней дороги. Это городской байк: доехать до бара и обратно, покрасоваться, увезти кого-то тёплым вечером. Я поехал именно на нём. Не на туристическом мотоцикле с ветровиком и кофрами. На городском, с которого убрано всё, кроме дороги, том же самом, что вышел в Милуоки в 1957-м, только на полвека моложе. Городской мотоцикл на длинной дороге не врёт: на нём слышно каждую неровность, каждую усталость мотора. Sportster научил меня слушать руками.

Свобода вообще устроена просто. Одному достаётся девятьсот кубических сантиметров и злой характер. Другому — сто сорок восемь и мотороллер под кожухом. Мне достался городской мотоцикл и целая планета. Дорога всем отвечает одинаково: тому, кто выбрал её сам. Однажды этого и хватило, чтобы объехать весь шарик.

Свобода в Америке и в Советском Союзе того года была разной, и делать вид, что одинаковой, я не стану. Разные страны, разные правила, разная цена ошибки. Но ладонь на руле лежала одинаково. Хват, поворот, короткий разгон со двора — это движение не спрашивает, где ты родился.

В 2027 году Sportster исполнится семьдесят, и как раз к этому сроку Harley его возвращает. Новый глава компании Арти Старрс объявил, что воздушный 883 Sportster снова встанет на конвейер как модель 2027 года. Полные характеристики и цену обещают назвать на официальной презентации, ориентир — около десяти тысяч долларов. Мотоцикл, на котором я объехал свет, снова можно будет купить новым.

«Вятка» доживает в гаражах и в памяти тех, кто на ней ездил. Блюз, вышедший в тот год к большой сцене, звучит до сих пор живым голосом, а не только записью. В июле все три дороги сойдутся на нашем берегу Каменки: не в архиве, а на стоянке и у сцены, рядом, без иерархии. Семьдесят лет назад это были три разные истории по разные стороны земли. Формула фестиваля говорит коротко: в 1957-м свобода получила ритм. В Суздале в 2027-м этот ритм собирается вместе.

Через семьдесят лет мотор завести всё так же просто. Отпускаешь сцепление, машина трогается, и первые несколько метров снова твои. Дальше как захочешь.

Куда повернёшь, туда и поедешь.